бессонница и сон после нее

Вчера днем поспал после обеда и потом ночью не мог заснуть.  Встал часа в 2 ночи, включил телевизор, и стал смотреть про заключенных в California penitentiary system по Discovery.  Состояние сомнамбулическое.  В общем, вынес то, что чтобы выжить в тюрьме, надо иметь уважение к себе и другим. Don't disrespect and don't allow to be disrespected. Окончательно потеряв веру в человечество, пошел спать.  Заснул под утро. 
И снится мне сон.  Я в каком-то здании, кого-то ищу, о чем-то договариваюсь, хожу по кабинетам, этажам, занимаюсь, в общем, какими-то темными делишками.  И вот в одной из комнат наконец встречаюсь с нужными мне чуваками.  Их двое или трое, один главный, другой на подхвате и еще третий где-то по-близости.  Мы что-то торгуемся, торгуемся, но ни хера не выходит.  Ну и прекращаем переговоры.  И тут, отворачиваясь от них, краем глаза замечаю, что главный делает короткий знак своему помощнику, пальцем по шее, и указывает на меня. Помощник начинает двигаться в мою сторону.  Раздумывать некогда, я незаметно в кармане открываю перочинный ножик-брелок от ключей и когда парень подходит близко, разворачиваюсь и всаживаю ему лезвие в шею под левым ухом.  Потом хорошенько провожу туда-сюда, расширяя рану.  Он падает и умирает.  Те двое стоят охуевшие, а я выхожу из комнаты.  
За смерть шестерки мне ничего не грозит, и правда на моей стороне, думаю я, я им ничего не должен.  Но по глупости или трусости решаю опять встретиться с этими людьми, чтобы увериться и заверить их, что не хочу продолжения конфликта.  Мы сталкиваемся в каком-то коридоре.  Когда я подхожу и начинаю говорить с главным, второй горилла открывает нож с выкидным лезвием и стоит в ожидании команды.  Я поспешно заканчиваю переговоры и ретируюсь.

Последняя часть сна была инвестиционной.  Пытался разобраться в перспективах risk/return of various equities, связанных с низкой ценой на золото.

про Олю П.

На третьем курсе я уже был в Тбилиси.  Поначалу меня очаровала теплота отношений между студентами.  Ребята и девушки относились друг к другу как добрые друзья, открыто и весело, не было группировок как в московских вузах, где все ходили по двое или в одиночку. Правда, учебы не было никакой, но зато веселились на славу.  Но потом мне все это веселье надоело, поскольку я всерьез ходил в университет учиться, а девушки хоть и были хорошими друзьями, получать полноценное сексуальное образование не давали без штампа в паспорте.
На зимние каникулы я поехал в Москву.  Там по еврейским каналам познакомился с Олей.  Ей было 18.  Я до этого не встречался с московскими еврейками.  Должен сказать, что она была прямой противоположностью Тани А., которая была настоящей русской девушкой.  Таня в порыве чувств могла "просто так дать 100 рублей хорошему человеку".  Оля же - никогда.  Она была вся исполнена здравого смысла и "хорошему человеку" могла дать денег только под хорошие проценты.  У нее была масса достоинств.  Она мило картавила, сверкала выразительными черными глазами и была очень хорошенькой.  Кроме того, я ей нравился и мы с ней целовались до одурения. Я знал, что у нее еще по-крайней мере два серьезных еврейских жениха, но меня это не беспокоило, поскольку я не имел на нее видов.  Мы с ней даже их обсуждали и сравнивали.  Потом каникулы закончились и я уехал в Тбилиси. И заскучал по ней.  Мы начали переписываться и я писал раза в три больше, чем она. 
Летом я опять поехал в Москву.  Мы опять встречались.  Она подумывала следующей зимой уехать в Израиль.  Одна.  Ее отчим не хотел ехать, и мать не настаивала.  Какие же мы смелые в 18 лет!  Потом лето кончилось и надо было возвращаться в Тбилиси.  Я пошел к ней домой попрощаться.  Дома была ее мама (или позже пришла?).  Я посидел, попил чаю, мы попрощались и я ушел.  И тут Оля сделала то, чего никогда раньше не делала.  Я уже спускался по лестнице и вдруг дверь ее квартиры открылась, из нее выскочила Оля, вся в слезах, обняла меня и стала целовать.  Я точно не помню, что она говорила, но помню, что мне тоже хотелось расплакаться. 
Затем наступили тяжелые времена, перебои со всем, чем можно.  Оля по талонам в Москве покупала сигареты и пересылала мне в Тбилиси.  Зимой я опять поехал в Москву.  Она уезжала и были готовы все документы.  Мне удалось увидеть ее всего пару раз, она была все время занята.
Конец истории так себе.  После моего возвращения в Тбилиси и до ее отъезда из Москвы в Израиль я звонил ей и говорил, что люблю.  Потом говорил, чтобы она уничтожила все мои письма, а она говорила, что будет мне писать из Израиля.  Я говорил, что не хочу. И потом уничтожил все ее письма.   Наконец она уехала.  У меня оставалась ее фотография, когда у нее были длинные кудряшки.  Потом я сжег и ее. 
Ценю только то, что теряю. Теряю то, чего не ценю.  Это я о фотографиях и письмах.